Алабин, Воронов, Леопольдов: чиновники, создавшие самарское краеведение
Документы, на которых строится эта статья, я получил из рук своего научного руководителя - декана исторического факультета Самарского университета. В читальных залах за такими источниками не всегда стоишь в очереди: середина XIX века в провинциальной Самаре это период, который историки изучили вдоль и поперек. Но именно там, в этой уже изученной эпохе, обнаруживается нечто неожиданное. Открытие, что Самарское краеведение, наука о любви к месту родилось не из академических кабинетов, а из канцелярий губернских чиновников.
Людей, которым по долгу службы полагалось собирать статистику, а не писать историю края. Которые должны были составлять отчёты, а не этнографические очерки. И которые в какой-то момент перестали различать, где кончается служба и начинается личный интерес.
Чиновник, которого пощадила нищета
Николай Алексеевич Воронов родился в 1830 году в небогатой чиновничьей семье на Слободской Украине. Отец умер, когда Николай был ребёнком - единственный кормилец большой семьи. По всем законам социальной логики XIX века это означало конец любых амбиций: без отца, без денег, без связей.
Но вмешалась женщина. Спасла мать. Благодаря её настойчивости мальчика приняли в Александринский сиротский институт в Москве, причем учиться за казённый счёт. Воронов учился так, что из двадцати четырёх выпускников своего года был признан первым по успехам.
Дальше сложилась типичная карьера молодого провинциального чиновника. Министерство внутренних дел, Департамент общих дел, перевод в Хозяйственный департамент — туда же, где служил Константин Карлович Грот, будущий самарский губернатор и один из архитекторов Великих реформ. В 1853 году Воронов последовал за Гротом в Самару.
И вот здесь начинается самое интересное.
Поручение, которое стало призванием
В 1857 году губернатор Грот поручил Воронову составить краткое статистическое описание Самары и окрестностей. Чисто административная задача: собрать цифры, дать губернатору сводку для отчёта в столицу.
Воронов выполнил поручение так, что результат превратился в нечто гораздо большее. Получившийся труд «Описание Волжского прибрежья Самарской губернии и замечательнейших его местностей», это полноценное этнографическое и историческое исследование. Климат, гидрография, история заселения края с конца XVI века, подробная характеристика основных народов: русских, мордвы, татар, чувашей, башкир. Воронов не просто переписал, кто где живёт, в своем исследовании он сделал вывод, что хозяйственное и культурное сближение разных народов Самарской губернии было обусловлено не только соседством, но развитием товарного производства и рыночных отношений, которые стирали национальные и конфессиональные границы. Для провинциального чиновника середины XIX века, на удивление зрелое социологическое наблюдение.
Чиновник для особых поручений, дослужившийся до управляющего акцизными сборами, написал работу, которая по охвату и методу опережала многое из того, что писали о Поволжье академические этнографы того времени.
Рукопись, которая ждала своего читателя 158 лет
Дальше случилось то, что превращает историю Воронова в подлинную трагедию исторической памяти.
Труд лишь частично опубликовали в «Самарских губернских ведомостях». Полный текст осел в архиве Русского географического общества в Санкт-Петербурге, и там пролежал, доступный лишь немногим историкам, которые могли физически приехать в столицу и работать с рукописью.
Сто пятьдесят восемь лет.
Только в 2015 году, когда Самара принимала Всероссийский библиотечный конгресс, петербургские археографы Российской национальной библиотеки совместно с историками Самарского университета подготовили и осуществили полное издание рукописи Воронова. Текст, написанный провинциальным чиновником в 1857 году, стал доступен массовому читателю спустя почти два века.
Подумайте об этом масштабе. Человек написал работу, объясняющую, как формировалась этническая карта Самарского края, а несколько поколений самарских краеведов работали без доступа к этому знанию просто потому, что рукопись физически находилась в другом городе. Это редкий, почти буквальный пример того, как архив может быть формой забвения: не намеренного, а структурного.
О дальнейшей судьбе самого Воронова почти ничего не известно. В 1881 году он вышел в отставку по состоянию здоровья с пенсией 1300 рублей в год. Документов о том, как он провёл оставшиеся годы, историки пока не нашли.
Журналист, который любил эффектные подробности больше точности
Параллельно с Вороновым в губернии работал другой чиновник - Андрей Филиппович Леопольдов, человек совершенно иного типа.
Леопольдов получил отличное образование в Московском университете, начинал карьеру в Саратовской губернии, где в 1845 году возглавил «Саратовские губернские ведомости». После образования Самарской губернии его перевели сюда чиновником особых поручений при первом самарском губернаторе Степане Григорьевиче Волховском, а с 1852 года он редактировал уже самарские «Губернские ведомости».
Андрей Леопольдов — это другая модель краеведческой одержимости: не статистик-аналитик, как Воронов, а просветитель-популяризатор. Он сознательно прививал самарской публике любовь к родному краю, стимулировал краеведческие изыскания учителей, священников, дворян. Именно Леопольдов, судя по всему, первым в губернии описал быт и национальные традиции многонационального населения края в форме, рассчитанной на широкого читателя, а не на губернский архив.
Но у этой модели была своя цена. Саратовские историки, изучавшие его работы, вынесли довольно жёсткий вердикт: Леопольдов был автором, который стремился украсить повествование эффектными подробностями, не особенно заботясь об их соответствии действительности.
Это любопытный контраст с Вороновым. Один чиновник был дотошным, почти академическим наблюдателем, чья работа десятилетиями ждала своего часа в архиве. Другой — увлечённым популяризатором, чьи тексты читали современники, но которым нужно верить с осторожностью. Наука и популярность редко идут парой, а в самарском краеведении XIX века это видно особенно отчётливо.
Алабин: тот, кто превратил личный интерес в городской институт
Если Воронов и Леопольдов закладывали традицию, то Пётр Владимирович Алабин довёл её до институциональной формы.
Петр Алабин — это фигура совсем другого масштаба, чем два предыдущих героя: участник четырёх войн, уполномоченный Красного Креста на Балканах, почётный гражданин Вятки, Самары и болгарской Софии. Именно Алабин в 1876 году передал самарское знамя болгарскому ополчению, событие, которое сегодня должен знать едва ли не каждый самарец и каждый болгарин со школьной скамьи.
С 1885 по 1891 год Алабин занимал должность самарского городского головы. За эти годы город получил водопровод, публичную библиотеку, городской театр, метеорологическую станцию, несколько крупных промышленных предприятий, продолжалось строительство кафедрального собора.
Сегодня главный музей Самары носит его имя — Самарский областной историко-краеведческий музей имени П.В. Алабина. В его честь названа станция самарского метро. В 2019 году в городе открыли памятник. Из всех героев этой статьи Алабин это единственный, чья память была институционализирована настолько прочно, что не нуждается в переиздании через полтора века.
Просвещённая бюрократия: случайность или закономерность
Историки называют чиновников такого типа «просвещённой бюрократией», что значит образованным слоем государственных служащих, которые в силу личных качеств выходили за рамки формальных должностных обязанностей. В Самарской губернии середины XIX века это было не исключением, а скорее системным явлением: ещё в XVIII веке первыми исследователями края были не учёные, а государственные деятели: Иван Кириллов, Василий Татищев, Пётр Рычков.
Закономерность простая, хотя не очевидная на первый взгляд. Провинциальный чиновник середины XIX века был едва ли не единственным человеком в губернии, у которого совпадали три условия одновременно: образование, доступ к административным документам и архивам, и достаточно свободного времени и стабильного положения, чтобы заниматься чем-то сверх служебных обязанностей. Университетов в Самаре не было. Академических институтов не было. Краеведение в этом смысле просто не могло родиться нигде, кроме губернской канцелярии.
Но одних условий недостаточно для того, чтобы написать этнографическое исследование вместо сухого отчёта. Нужна была личная одержимость — то самое чувство, которое заставляло Воронова уточнять рост и характер лошадей в архивных описях так же тщательно, как тенденции межнационального сближения, а Алабина — лично вести переписку по поводу каждого музейного экспоната.
Чиновники любили этот край больше, чем от них требовала служба. Из этой нерациональной, избыточной любви и родилось самарское краеведение.
Зачем нам это знать сегодня
Когда я пишу про заброшенные кинотеатры или снесённые заводы, я делаю ровно то же самое, что сто семьдесят лет назад делал чиновник Воронов: фиксирую то, что норма не требует фиксировать. У меня нет губернаторского поручения. У Воронова, в сущности, тоже его толком не было, ведь поручение звучало как «краткое описание», а получилась рукопись, которая ждала своего читателя почти два столетия.
Любовь к месту — штука нерациональная по своей природе. Она не оптимизирует карьеру, не приносит немедленной пользы, не входит в должностную инструкцию. Но именно из неё в итоге вырастают музеи, тексты и память, которая переживает своих авторов на много десятилетий.
«Тут было» — и тут, как видите, были не только заводы и кинотеатры. Тут были люди, которые однажды решили, что губернский отчёт может подождать, а вот историю края забывать нельзя.